Под честью иногда понимают чувство собственного достоинства, и в таком смысле честь носит явно отрицательный характер. Об этом много писал Митр. Антоний, особенно возмущавшийся, что за оскорбление такой чести, то есть личного достоинства, человеческая гордыня требует порою недопустимых возмещений.

          Честь в таком "дуэльном" понимании и мы не можем признать добродетелью. Но есть у этого понятия и иной смысл, вполне положительный.

          Честь — это чувство благодарности и ответственности за некий полученный драгоценный дар, не имеющий материального выражения. Честь — это сознание принадлежности к некоему обществу людей, особо объединенных светлой идеей и возвышенным служением. И это чувство чести, чувство такой ответственности, не позволяет человеку совершать целый ряд поступков, могущих привести к обмену отстаиваемого идеала на какие-либо материальные эквиваленты.

          Так возникает понятие рыцарской, а затем офицерской чести. Защитнику христианского государя и государства, защитнику богоданной и нравственно ответственной власти не дозволяются поступки не просто безнравственные (жестокость, злоба, корыстолюбие), но и такие, которые обывателю вполне привычны и за которыми не видится особого греха. Обыватель может продать свой зипун, офицер не может заложить свой мундир. Обыватель может где-то что-то ненароком подслушать и где-то посплетничать, рыцарю доносительство абсолютно чуждо и недопустимо. Обыватель пинает и лежачего, рыцарь до такого деяния опускаться не должен.

          Честь как добродетель тесно сопряжена с самоотвержением вплоть до полного самопожертвования. Это неоднократно проявлялось в рыцарскую эпоху. Например, известен подвиг тридцати французских рыцарей времен Столетней войны с Англией в битве за Нормандию. По взаимному соглашению сторон участь провинции Нормандия была решена в поединке тридцати французских рыцарей против тридцати английских, которые должны были биться до последнего живого бойца. Участники поединка сознательно принесли себя в жертву за честь своего короля и своей родины, избавив от смерти в бою многих своих соотечественников. И позднее в рыцарстве не переводились подобные герои, для которых нематериальное понятие чести стояло выше материальных благ и самой жизни. Подчеркнем: чести не столько личной, сколько чести того, кому они служили: христианского монарха и христианской родины. К таким людям справедливо относился девиз знаменитого французского рыцаря XV века Баярда: "без страха и упрека".

          Понятие чести развивало у человека чувство личной ответственности за свое поведение. Человек чести никогда не следовал с большинством на зло, не поддавался стадному чувству, не растворялся в греховном коллективе — толпе. А. Дюма в романе "Двадцать лет спустя" приводит поступок старого гвардейца, который среди ревущей толпы отдал честь идущему на эшафот своему королю Карлу I и за свою публично выраженную верность государю был растерзан чернью.

          При этом человек чести, служа монарху, не способен был к человекоугодию и подхалимству. У того же Дюма Атос говорит, что он служит королю единственным образом и другого не знает. Это служение заключается в том, чтобы говорить королю правду, а не лесть. Д'Артаньян, узнав о несправедливом аресте Атоса, и сам добровольно отправляется в тюремное заключение. При этом он произносит перед королем Людовиком XIV резкую обличительную речь, напоминая ему о его королевском достоинстве, которое должно гнушаться льстецами и интриганами, а опираться на людей чести и долга.

          Конечно, реальная история знает слишком много фактов самого неблагородного и безчестного поведения у представителей дворянского сословия. Но все же такое поведение в рыцарскую эпоху сознавалось большинством рыцарей как именно безчестное, как нарушение нормы поведения, даже в самые мрачные периоды этой эпохи. Так одна из самых темных страниц в истории рыцарства — IV крестовый поход на Иерусалим, завершившийся разграблением православных святынь Константинополя. Но справедливости ради стоит отметить, что когда венецианские банкиры, предварительно сорвав морскую перевозку, долго продержав крестоносцев на острове и доведя их до нищеты и голода, наконец предложили им изменить «маршрут» и вместо освобождения Святой Земли от сарацин хорошо пограбить христианскую столицу, то более половины участников похода отказались от этого грязного дела.

          Важным понятием для человека чести было данное им честное слово, которое не может быть нарушено ни при каких условиях. Пример верности своему слову дал имп. Петр I, который во время неудачного Прутского похода принял перешедшего к нему молдавского господаря Кантемира, как союзника. Будучи потом окружен вчетверо превосходящими силами турок, которые предложили ему свободу в обмен на выдачу Кантемира, царь даже при угрозе для собственной жизни, сдержал свое слово и не выдал того, кто на него положился. И позднее наши российские императоры многократно доказали, что они люди чести, что их честное слово не может становится предметом торга, не подлежит нарушению ни при каком давлении и шантаже.

          Человек чести никогда не бросает своих товарищей в трудных обстоятельствах, никогда не пытается спасти свою жизнь ценой чужих страданий. Знаменитый приказ генерала Корнилова во время Ледяного похода, запрещающий под страхом смерти даже разговоры о том, чтобы бросить своих раненых — положил твердое основание нравственным принципам Белого Движения: "Армия, бросающая своих раненных, недостойна существования".

          Такая верность товарищам обусловлена именно чувством чести, а не личными симпатиями или человеколюбием, которых может и не быть. Пример такого поведения дал генерал Вермахта фон Паннвиц, командовавший корпусом русских казаков, который отказался быть причисленным к германским пленным и предпочел до конца разделить участь своих русских подчиненных, был выдан на верную смерть и повешен вместе с ген. Красновым.

          Противоположный пример показал Бонапарт тем, что неоднократно, убегая, бросал преданные ему войска: и в Египте, и в России, и при Ватерлоо. Особенно же ужаснул он русских тем, что, уходя из Москвы и увозя награбленное добро, бросил умирать на дороге своих раненных. Пораженная таким безчестием его армия стала стремительно разлагаться.

          Сохранение человеком чести нередко требует от него поведения нерационального с точки зрения животного выживания и эгоистических интересов, а иногда и политических расчетов. Но часто именно такое нерасчетливое поведение, в основе которого лежит стремление сохранить честь, оказывается наиболее разумным. В трагические для Франции дни лета 1940 г, когда она была раздавлена Германией, капитуляция, подписанная маршалом Пэтеном казалась делом единственно разумным. Напротив, движение Сопротивления ген. де Голля по спасению чести Франции казалось совершенно безумным. Но именно де Голль в конце концов позволил Франции быть причисленной к державам-победительницам в конце Второй Мировой войны.

          Чувство чести воспитывалось в свое время с детства и не только в благородных сословиях. В дальнейшем оно определяло поведение человека в разных ситуациях, не требуя от него долгих размышлений, анализа ситуации, просчета всех "за" и "против" при принятии решения. Волевая реакция человека чести на безчестный поступок, тем более на подлость, трусость и т.п. всегда бывала мгновенной, как у здорового организма — реакция на ожог или укол. Известен случай во дни Февральского переворота, когда начальник одного из юнкерских училищ Петрограда вышел перед строем юнкеров, поспешив снять со своих погон царские вензеля — в знак признания Временного правительства. Юнкера не ответили на его приветствие, не признав его за своего командира. И позднее в Белой армии за свое безчестное поведение он так и не получил никакой командной должности.

          Пока воинское сословие служило христианским государям, а для христианских государей нравственные понятия были высшим критерием всего, до тех пор было и само рыцарство. До тех пор и войны имели свои писанные и не писанные законы. Они объявлялись и завершались миром, прерывались не нарушаемыми перемириями. Существовали понятия об отношении к пленным, к мирному населению. Не было, иными словами, места воинскому безпределу. С исчезновением христианских монархий, из военной среды постепенно исчезло рыцарство, последние его носители вымерли, а армии стали буржуазно-пролетарскими. Буржуа же и пролетарии сходятся в полном преобладании материальных начал над идеальными, для них нет места святым понятиям, а потому и не остается места законам войны. Пропадает у них и понятие воинской чести.

          Не только в воинском, но и в любом ином отношении честь всегда противопоставляется в сознании подлости, лжи и корысти. По сути дела это спор идеального начала с материальным, широко и красиво запечатленный в мировой литературе, от Сервантеса и Дюма даже до Конан Дойла и далее. Честь руководствуется идеализмом, а для бытового материалиста цель оправдывает средства. И по мере уяснения нами связи между честью и идеализмом, честь приобретает уже религиозное измерение.

          Мы видим, что по своему происхождению правильное, неизвращенное понятие чести имеет христианские корни, происходит от исповедничества, а зачастую — впрямую к нему и сводится. Но и в делах, не имеющих прямого отношения к религии, или для людей малорелигиозных, честные и благородные поступки служат началом, сдерживающим греховность. Высшие христианские добродетели, к которым мы не причисляем чувство чести, должны быть по крайней мере, не ниже, а выше этого понятия.

          Теперь мы подходим к основной мысли всего рассуждения. Никакое церковное деяние, как бы оно ни было оправдано догматически и канонически, не может быть добрым, если оно использует безчестные и неблагородные средства. Потому что в этом случае такое действие не оправдано нравственно.

          Так деяние митр. Сергия было безчестным. Ереси он не проповедывал, канонов не нарушал, по 15 пр. Двукратного Собора отложиться от него не было оснований. Но нарушил он большее — церковную правду, или, что то же, опозорил своей ложью честь Русской Церкви. И деяние его судится церковным сознанием именно как безчестное. Люди того времени, прошедшие не пролетарское воспитание в духе социалистического коллективизма, а школу благородных наук и понятий, поняли у митр. Сергия именно неблагородство его поведения, а поняв не стали смотреть на большинство и начальство. Ведь понятие чести научало при нужде в одиночку противостоять большинству и начальству.

          Аналогично можно расценивать и поступок Митр. Евлогия, который тоже не проповедывал ереси, но утратил духовную свободу, попав в зависимость к парижским банкирам. Из-за этого он повел себя безчестно и вероломно по отношению к своему учителю Митр. Антонию и своим сопастырям и устроил раскол в Зарубежье. Свидетель его поведения еп. Димитрий Хайларский говорил, что никогда не мог подумать, что православный епископ может так безсовестно обманывать своих собратий.

          Если теперь станем говорить о Русской Зарубежной Церкви и ее традиции, то непременно нужно будет вернуться к истокам белой борьбы. Эта борьба явилась последним широким и явным всему мiру противодействием чести безчестию, и рыцарства — безпринципности. Это было восстание духа против плоти, идеи против материализма, личной ответственности против стадного коллективизма. Именно так оценивал Белую идею ее глашатай проф. И.А. Ильин. И здесь-то лежат корни Русской Зарубежной Церкви. Вот где ее традиция, ее авторитет, ее честь.

          Вся история Зарубежной Церкви — это история того, как не идти с большинством на зло, как ни на что не променивать свое духовное первородство, ни в экуменизме, ни в "восточном обряде", ни в "советской церковности". Русское Зарубежье хранило преемственную традицию с теми слоями русского общества, которые были воспитаны честно и на понятиях чести. Доколе носители этих понятий еще были живы, дотоле наша Церковь сохраняла свою духовную свободу и честь. Но времена изменяются, люди смертны, а дух мiра сего, обуржуазившийся и опролетарившийся до предела, свое дело делает. Исчезают понятия чести и благородства, (несмотря на свою удивительную привлекательность!) преобладает дух корысти и расчета. А в религиозных делах этот дух требует себе постоянного прикрытия в виде лжи, лицемерия, сентиментальности, фальши, лукавства, ханжества, иногда же — пустого законничества, выдаваемого за ревность по Бозе.

          Именно это мы часто видим вокруг. Если вдуматься, ведь это неслыханное дело, чтобы члены Зарубежной Церкви отрицали Белую борьбу, само наличие Белой Идеи, что нам приходится время от времени слышать от некоторых. Если и красные, и белые равно все причисляются к масонам, если в поведении белых борцов мы перестанем замечать благородные порывы, если, уподобившись буржуа и пролетариям, станем полагать, будто белые выступили за свои сословные привилегии, то что нам делать после этого в рядах Зарубежной Церкви — совершенно непонятно. Если белую идею мы не противопоставим в своем сознании разгулу красной материалистической стихии, то какой смысл противопоставлять Зарубежную Церковь Московской Патриархии? Нужно и впрямь считать, что все эти противоречия между двумя частями Церкви обусловлены политическими, временными, условными причинами. С формальной точки зрения, Патриархия, как целое не придерживается теперь строго и упорно какой-то конкретной, ранее осужденной ереси. Но не придерживается она и Православия, потому что как целое она вообще не стоит ни за какие принципы. И вот по этой-то причине оправдано теперь применение к ней имени «советской» церкви.

          И коль скоро само наличие белой идеи не для всех теперь очевидно, думается наше пространное введение лишним тоже не будет.

          Какова же главная современная опасность Русской Зарубежной Церкви, повисшей, кажется, уже над пропастью? Эта опасность — утрата понятия о чести и благородстве, понятия о том, что никакой церковной пользы нельзя достичь лицемерием, а равно злобой и безжалостностью.

          В сущности, что теперь происходит, когда стало ясно сознательное тяготение к Патриархии части нашего епископата, значительной части духовенства и мiрян? Эта часть в большей или меньшей мере сознательно лицемерит, подыгрывая лицемерию патриархийных иерархов. Многие наши епископы, такие как Арх. Марк и Арх. Лавр, неоднократно бывали в России, широко знакомились с внутренней жизнью патриархийного духовенства и народа, многократно сталкивались с патриархийными бойцами лицом к лицу, когда те отбирали и громили одни наши храмы и пытались отсудить другие. Невозможно поверить, что опыт этих епископов мог бы внушить им, будто Патриархия в целом нравственно совершенствуется и возрождается, изживает сергианскую болезнь и искренне чтит новых российских мучеников и исповедников. Нет, здесь имеет место именно сделка. Под предлогом чисто формального, показного «исправления» каких-то пунктов, которое якобы совершает Патриархия, идет переосмысление и передача нетленного идейного наследия Зарубежной Церкви его ненавистникам и исказителям. В таком искаженном виде Патриархия "переваривает" наших отцов-основателей, перевирает их слова и берет себе на вооружение их идеи. А кроме идейного наследия, сдается и само название, само знамя Русской Зарубежной Церкви. Традиция ее разрывается якобы от лица ее соборного архиерейского голоса.

          И руководители этого процесса в нашей Церкви, к сожалению, прекрасно понимают всю неискренность и фальшь готовящегося объединения. До самых последних дней в патриархийной и светской прессе продолжается злобное поношение РПЦЗ. В частности, известный Глеб Рар совсем недавно, уже после злосчастного Собора РПЦЗ, критиковал в «Независимой газете» Арх. Марка, как захватчика храма в Дрездене, хотя даже при такой смехотворности и наглости обвинения никак не смог подобрать ни одного факта грубости, насилия или нарушения законности в действиях Германской епархии и ее Архиерея. Ничего похожего на Хевронские или Иерихонские события.

          И если такие вещи «сергиане» и «евлогиане» позволяют себе высказывать даже теперь, то как можно после этого разговаривать с ними, тем более — искать с ними договора и единства? Можно, если только совершенно ни во что вменять честь Зарубежной Церкви, если решиться сознательно ее опозорить на весь белый свет, что мы и наблюдаем.

          Понимают ли это другие наши епископы, священники и мiряне? Поднявшаяся волна протестов против решений последнего Архиерейского собора показывает, что это понимание есть, что у нашей Церкви не пропала воля к жизни. Но встречается и иное. Здесь мы видим две равно неприемлемых модели поведения. Равно безчестных.

          Первая состоит в том, чтобы оправдать этот новый курс, сделать вид, будто ничего не произошло, что последний Архиерейский Собор, своими решениями взорвавший и парализовавший церковную жизнь, не принял будто бы никаких странных решений. Это — ориентация на большинство, и свои материальные выгоды такая позиция, несомненно, имеет. Долгих слов здесь не требуется. Люди такого направления, как правило, не выдерживают прямого взгляда в глаза.

          Прежде чем сказать о другом уклонении, необходимо особо выделить роль одной из самых непопулярных личностей в современной Зарубежной Церкви — ее Первоиерарха. Случается так, что меньшинство армии, народа, церкви, спасают ее честь и славное имя. Белая борьба не смогла спасти Россию, но смогла спасти ее честь. Мы слышали, как Владыка Митрополит высказывал эту мысль в своих проповедях. Он — человек того времени, тех понятий. И несмотря на свой возраст, состояние здоровья, несмотря на свою полную изоляцию, он после злополучного Собора сумел встать на защиту чести Зарубежной Церкви. Он один сейчас может гласно выразить ее чаяния, он один полномочно пред Богом представляет ее лицо. Пока он жив и пока остальные не разорвали с ним общения, он один может покрыть грехи их своим предстательством. Во исполнение слов Господа, сказанных друзьям Иова: горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов. Итак,.. пойдите к рабу моему Иову и принесите за себя жертву, и раб Мой Иов помолится за вас, ибо только лице его Я приму, дабы не отвергнуть вас…(Иов. 42, 7-8). Если вспомнить священное повествование, то в устах друзей Иова найдется много справедливых мыслей, а в устах самого праведника можно при желании усмотреть и некоторое самомнение. Но Господь судит не формально. Страдания и скорби, понесенные терпеливо и невинно, дают новую оценку, новое значение человеческому слову. И когда Митр. Виталий говорит, что наша Церковь идет своим прежним путем, и когда те же слова за ним повторяют Архиепископы Марк и Лавр, мы слышим в их речах совершенно разное, до противоположности разное, звучание.

          Потому глубоко не правы те ревнители не по разуму, которые перестали поминать всех епископов РПЦЗ, расценивая их как по сути равных участников одного неправедного соглашения. Не отступили они от своего решения даже прочтя послесоборное послание Митрополита. Здесь они оказались не правы не только канонически, но и нравственно. Осудить своего Первоиерарха, пятнадцать лет стоявшего у руля РПЦЗ, служащего 50 лет в архиерейском сане и вплоть до сего дня неизменно отстаивавшего ее честь и духовную свободу, осудить его в момент самой тяжкой физической немощи, лишить его своей молитвенной поддержки — такое деяние нельзя расценить иначе, как попрание милосердия, а притом еще и равнодушие к чести своей Церкви. Такой шаг раскольников как нельзя лучше «подыграл» сторонникам объединения с МП.

          По разным мотивам переходили в Зарубежную Церковь российские клирики и мiряне. Одни искали места, где «пристроиться», другие видели весь смысл в выражении протеста. Третьи искали ту Церковь, которая подлинно выражает весь смысл, всю идею Русской Церкви в послереволюционные времена. Нынешнее общее искушение обнаруживает помышления и намерения сердечные всех трех указанных видов…

          Понятие чести имеет и свое символическое выражение. Хранящие это понятие хорошо знают смысл слов: имя и знамя, и дорожат тем и другим. И ныне идет спор, даже борьба, за имя и знамя Зарубежной Церкви. Сказать, что Зарубежная Церковь соборно решила возвратиться в МП — это значит, выступить от ее имени, точнее — узурпировать это имя и подвергнуть его поруганию. Сказать, будто с самого основания Зарубежная Церковь имела лишь сугубо временные, политические причины для своей самостоятельности — значит, отдать в плен знамя ее. Нам следует побороться за это имя и это знамя. Близок день, когда послышится: вот мы, Зарубежная Церковь, преодолеваем наше разделение с Матерью-Патриархией, разделение и без того не имевшее достаточных оснований. В тот час необходимо будет, чтобы кто-то законно и преемственно мог возразить: нет, Зарубежная Церковь — это мы, никогда не покидавшие ее, не совершавшие в ней никаких канонических нарушений и теперь стремящиеся сохранить ее подлинное исповедание и чаяние.

          Как бы ни мечталось сторонникам объединения во лжи, история Зарубежной Церкви далеко еще не дописана. Продолжатели ее духа и традиции непременно останутся. Если оценивать соборный голос ее клира и мiрян, то в большинстве она и теперь отвергает «соборное согласие» своего епископата. Важно теперь законно, преемственно и с любовью сохранить за собою ее историю, дух и традицию. Отстоять ее честь.

          Священник Тимофей,
          Иеромонах Дионисий
          Алферовы